Евгений Ерёмин.

 

Разумеешь ли, что читаешь? Часть 1


Читай как написано?

В нашей речи мы очень часто употребляем слова не в прямом смысле. Настолько часто, что этого даже не замечаем. Воспринимать слова не в прямом смысле для нас настолько обыденно, что если обратить наше внимание на это и попытаться представить себе буквальный смысл привычных нам фраз и выражений, получится просто смешно.

 

скипяти чайник". "Я сегодня съел три тарелки, больше не хочу". Тут явно имеется в виду содержимое чайника или тарелок, но ведь в буквальном смысле называется не содержимое, а посуда! Такое употребление слов называется "метонимическим переносом" – название ёмкости переносится на то, что в ней находится. Может быть метонимический перенос и другого типа – название части переносится на целое: "У нас в стаде 3000 голов".

 

Другой очень распространённый способ употребления слов не в прямом смысле – метафоры. Метафора – это как бы свёрнутое сравнение. Часовая стрелка называется так потому, что по форме похожа на стрелу с наконечником. Мы привыкли к такому названию с детства и даже не замечаем этого сходства названий, тем более, что стрелы давно вышли из нашего обихода. Но при изучении английского языка оказывается, что часовые стрелки надо называть не стрелками, а руками – arms. Английский язык применил тут другое сравнение. А сам циферблат, по которому ползут стрелки, назван англичанами тоже метафорически – для них это face, лицо. Для каждого языка такие второстепенные значения слов, значения, сделанные по принципу сходства, свои. Например, турки назвали две стрелки часов по-разному: часовая называется ekreb, что в буквальном смысле означает "скорпион", а минутная – yelkovan, "флюгер". Тут за основу взято не внешнее сходство, а скорость движения.

 

Метафоры, примеры которых мы сейчас видели, называются метафорами устойчивыми. К ним носители того или иного языка привыкают с детства, и никакого другого обозначения для вещей, к которым такие метафоры применяются, в данном языке вообще нет. Но есть метафоры авторские, когда человек вовсе не обязан называть вещь не прямым значением слова, но делает это ради выразительности речи. Опять же, в языке есть уже заготовленные, традиционные метафоры, например, "каменное сердце". Но можно соригинальничать и сказать, допустим, "железобетонное сердце". Употребление авторских метафор – отличительная особенность поэтического языка. В поэзии нетрадиционные метафоры могут быть так плотно нанизаны друг на друга, что для понимания смысла фразы, тем более всего произведения, надо ещё как следует подумать.

 

Кстати, в примере с сердцем само это слово употреблено не в прямом смысле. Речь идёт не об органе тела, качающем кровь, а о чувствах. Тут имеет место метонимический перенос, так как в древности сердце считалось вместилищем чувств и эмоций.

 

Следующее явление, которое мы рассмотрим, называется фразеологизмами или идиоматическими выражениями. Строго говоря, между ними есть некоторая, очень тонкая разница, но для простоты опустим её. Речь идёт о словосочетаниях, значения которых не имеют ничего общего с реальным значением входящих в них слов. В словарях они обычно выносятся в отдельные разделы после основных значений слова. В случае с метонимией на помощь всегда приходит элементарный здравый смысл. Но если читающий не знает смысла фразеологизма, не поможет никакая логика. В русском языке выражение "друг друга" не имеет никакого отношения к дружбе, это просто обозначение совместного действия. Поэтому два соседа могут запросто "ненавидеть друг друга". При переводе на английский язык в этом случае "друзья" исчезнут, потому что там смысл взаимности передаётся выражением one another – один другого. В плане фразеологизмов каждый язык тоже имеет полную свободу творчества. И понять, какая крыша и куда поехала, не ведающему точного смысла этого выражения иностранцу так же нелегко, как русскому понять, как может дождь идти кошками и собаками. По-английски это значит, что дождь идёт очень сильный (It's raining cats and dogs). Как говорится, понять это невозможно, это надо запомнить.

 

Самая сложная для понимания и перевода на другой язык ситуация возникает тогда, когда сказанное как бы выходит за рамки самого себя. То есть для понимания выражения надо знать то, на что в нём делается намёк. Такой намёк называется аллюзией. Допустим, человек увлечённо рассказывает что-то, и, выслушав его, собеседник спрашивает: "А что это такое у тебя с ушей свисает?" Буквальный смысл этой фразы не имеет никакого отношения к подлинному. В реальности это даже и не вопрос, а утверждение, и уразумеет его только тот, кто владеет русским языком настолько, что знает: "вешать кому-то лапшу на уши" значит "его обманывать". Знающий это легко поймёт, что слушатель не поверил рассказу и заявил, что рассказчика самого обманули. А не знающий попросту окажется в тупике и начнёт смахивать что-то с ушей.

 

В этом примере аллюзия делалась на фразеологизм. Но аллюзия может вообще выйти за рамки чисто языка. Намёк может делаться на какое-нибудь известное в рамках данного общества событие или явление культуры. Например, выражение "Он родился ещё до войны" русский и турок поймут по-разному. Для русского из ряда всех больших и малых войн выделяется вторая мировая, а для Турции последней и эпохальной войной была первая мировая, во второй же она вообще не участвовала. Соответственно, по-разному будет оценен возраст человека, о котором идёт речь. А понять, что "икра заморская", которую хозяйка предлагает гостю попробовать, – это не красная или чёрная икра, почему-то привезённая невесть откуда из-за моря, а икра баклажанная, сможет только тот, кто видел и хорошо знает фильм "Иван Васильевич меняет профессию". В данном случае имеет место аллюзия на явление культуры.

 

Итак, для максимального понимания речи или текста необходимо знать не просто первые значения слов, но и огромный пласт их второстепенных смыслов, а также улавливать связь сказанного с определённым багажом, который обычно несут в своём сознании люди определённого общества в определённую историческую эпоху, ориентироваться в привычном им окружающем мире. Вне этого мира понимать созданные в среде этих людей тексты можно только примерно, со многими вызывающими недоумение пробелами. Этот окружающий людей мир называется "культурно-историческим контекстом".

 

Помимо переносных смыслов слов и культурно-исторического значения, для понимания текста очень важно то, в каком жанре он составлен. Жанр – это определённый способ организации текста, форма, в которую выложены слова. У каждого жанра есть отличительные особенности. Допустим, в научных исследованиях есть некоторые устойчивые выражения, организующие мысль, и употребление которых ожидается от автора исследования. Даже если автор один, он должен называть себя "мы": "мы установили", "мы приходим к выводу". Читателя, знакомого с такой условностью, это не заденет никак, не знакомый заподозрит, что автор постоянно работал в компании с кем-то, кого даже по имени назвать не хочет. Жанр художественной прозы характеризуется, помимо прочего, тем, что в нём подробно могут излагаться диалоги и даже мысли персонажей, а также описываться окружающие их пейзажи. Но читателя, который знает, где и почему употребляется такой приём, это нисколько не смутит, и он прочитает все 4 тома "Войны и мира", ни разу не подумав, что в мозг действующих лиц были вживлены шпионские устройства, которые потом автор извлёк, прослушал и перенёс добытую информацию на бумагу. Зная с детства жанровые особенности, мы с лёгкостью отличаем сказку от официального документа, и соответственно к ним относимся. Если в определённом жанре важен точный смысл каждого слова, а всевозможные метафоры просто исключены (техническая инструкция), то в жанре басни и речи быть не может о реальности описанных событий, вся басня – это сплошная развёрнутая метафора, и реальное значение имеет только её моральный смысл.

 

Всё сказанное выше в полной степени относится к любому тексту (устному или письменному), составленному в любое время на любом языке. Относится это и к тексту Библии. Богодухновенное Священное Писание неизбежно (в силу того, что оно просто писалось на человеческом языке, на языке нормального повседневного общения) должно было быть наполнено всевозможными переносными смыслами слов, написано в рамках определённых жанров и функционировать в определённом культурно-историческом контексте. При переводе на современный язык, живущий совсем в другой среде, многое из невыраженного в библейском тексте напрямую теряется, и читатель склонен улавливать только поверхностный смысл, только слова в их буквальном значении, и, соответственно, делать неверные выводы.

 

Следовательно, для более глубокого понимания текстов Библии очень полезно знакомиться с языками оригинала (древнееврейским, арамейским и древнегреческим), а также с той информацией, которая есть у нас об истории и культуре тех обществ, в которых эти тексты возникли. Читать же «как написано», не делая при этом скидок на доступную нам внебиблейскую информацию, часто как раз нецелесообразно, ведь мимо реального смысла можно в таком случае пройти.


 

Евгений Ерёмин.

Разумеешь ли, что читаешь? Часть 2


Нельзя ли было яснее?

Когда заходит речь о том, что для более глубокого понимания текстов Библии очень полезно знакомиться с языками оригинала (древнееврейским, арамейским и древнегреческим), а также с той информацией, которая есть у нас об истории и культуре тех обществ, в которых эти тексты возникли, можно натолкнуться на возражения. «Разве Библия – не особенная, богодухновенная книга, к которой неприменимы те рекомендации, которые применимы к любой другой литературе? Разве Бог не мог высказаться достаточно ясно для всех, так, чтобы Его можно было понять, читая перевод на любой язык в любую эпоху?»

 

К сожалению, не мог. Точно так же, как Иисус, которого христиане почитают воплотившимся Богом, не мог одновременно жить в Иудее и в Японии или в Америке, быть одновременно белым и негром. Как только божественное входит в мир людей, оно вынужденно принимает все те ограничения, которые свойственны этому миру. И если речь идёт о божественном откровении, его нельзя выразить никак иначе, кроме как на определённом языке со всеми его особенностями и в рамках определённого культурно-исторического контекста. Слова, которыми будет выражено это откровение, неизбежно будут иметь принятые в данном языке значения со всеми производными смыслами, и речь будет вестись о том, что отлично известно людям данного общества, но может быть абсолютно неизвестно нам.

 

В Библии мы имеем дело с производными значениями, несвойственными русскому языку, на каждом шагу. Иисус называет двух из своих учеников «сынами грома», а спорящих с ним фарисеев – «сынами дьявола». Как это понимать? Это такие особые существа, имеющие нечеловеческую природу? Ничего подобного, просто для древних евреев слово «сын» совсем не обязательно означало биологически от кого-то рождённого. Чтобы назвать человека чьим-то «сыном», достаточно было, чтобы он был просто похож по характеру на своего «отца», имел какие-то общие черты с ним. Таким образом, Иисус говорил о том, что сыновья Зеведеевы похожи на гром, а его оппоненты из фарисеев – на дьявола. Учитывая это, мы понимаем и загадочные слова из книги Иова о том, как собрались «сыны Божии» у Бога и пришёл между ними и сатана. Сынами Божьими могли назвать кого угодно, кто как-то был похож на Бога, в частности ангелов и любых других существ, обладающих, как и Бог, чисто духовной природой и сверхчеловеческим могуществом. Таким образом, сатана – тоже «сын Божий». Однако «сын» в одном смысле может совершенно не быть «сыном» в смысле другом, всё зависит от того, по какому признаку идёт сравнение.

 

На каждом шагу мы сталкиваемся в Библии и с необходимостью знания культурно-исторического контекста. Без него совершенно непонятно, что делали римляне в Иудее (если вы это знаете, то только потому, что вам помогли историки, в самой же Библии про это не написано), почему Матфей, собиравший подати, так легко бросил всё и пошёл за Иисусом (разве он не был на государственной службе, как наши налоговые инспекторы?), и почему пророк Иона так не хотел предупредить жителей Ниневии о том, что во избежание кары Божьей им надо покаяться (разве не должен пророк Божий желать именно этого?).

 

Но дело не только в особенностях чисто языкового плана. Дело в том, что богодухновенность не означает «богонадиктованности». Если бы Бог просто диктовал пророкам и апостолам то, что они должны записать, само участие этих людей в процессе лишалось бы смысла. Достаточно было бы одного пророка, который (как, по мнению мусульман, Мухаммад) просто открыл бы людям ясно и однозначно, прямым текстом, как простой передатчик, волю Божью и все те знания, которые Бог пожелает им сообщить. Если Бог загадочным таинственным внутренним голосом просто продиктовал евангелистам то, что они должны записать, непонятно, почему никто из них не записал «полного» рассказа о жизни и учении Иисуса, а вместо этого мы имеем 4 Евангелия, причём они расходятся между собой в передаче как речей Иисуса, так и некоторых чисто фактических подробностей. Неужели Бог не мог рассказать всего достоверно и через одного человека? Если Бог просто диктовал апостолам тексты их посланий, то непонятно, почему апостол Павел порой сбивается с мысли и, не закончив фразы, начинает другую (Рим. 5:12-13, в русском переводе этот сбой искусственно прикрыт) или делает долгие отступления, потом возвращаясь к прерванной мысли (Рим. 2:12-16). Такие особенности Павловых посланий нашли свою оценку уже в 2 Послании Петра, где сказано, что в посланиях, которые «возлюбленный брат наш Павел» написал по данной ему премудрости, «есть нечто неудобовразумительное, что невежды и неутвержденные, к собственной своей погибели, превращают, как и прочие Писания». Неужели Бог не мог писать удобовразумительно? И как это Он через одного апостола называет неудобовразумительным то, что Он сам же продиктовал другому? Непонятно и то, почему в некоторых частях Нового Завета, по мнению специалистов, хромает греческий язык. Неужели Бог не мог диктовать грамотно?

 

Если на вопросы, поставленные в начале статьи, мы дали ответ «нет», то здесь мы должны будем сказать «да». Бог мог выключить разум и волю человека, погрузить его в этакий гипнотический сон, в котором он «автоматическим письмом» написал бы всё, что ему будет внушено свыше. Однако Бог так не поступает. При передаче своего слова Бог действует так же, как и при сотворении мира, когда Он вручил созданный им мир Адаму, чтобы он владычествовал над ним. Бог действует через человека, но не превращает избранного им человека в робота. Участие человека в деле Божьем осознанно, и человек несёт за это участие ответственность, всегда сохраняя свободу, вплоть до сопротивления Божьей воле (Иона).

 

Никто из библейских авторов не был подобен греческой пифии из храма в Дельфах, в которую, якобы, вселялся Аполлон, и которая под воздействием этого «прорицательного духа» в состоянии экстаза изрекала нечто бессвязное, что потом оформлялось жрецами-оракулами в туманные предсказания.

 

Евангелист Лука в своём Евангелии объясняет, как родилось его произведение: «Как уже многие начали составлять повествования о совершенно известных между нами событиях, как передали нам то бывшие с самого начала очевидцами и служителями Слова, то рассудилось и мне, по тщательном исследовании всего сначала, по порядку описать тебе, достопочтенный Феофил, чтобы ты узнал твердое основание того учения, в котором был наставлен» (Лук. 1:1-4). Сторонники идеи о «богонадиктованности» Священного Писания должны после такого введения забраковать это Евангелие как недостойное включения в разряд священных книг. Ещё бы, ведь автор ясно говорит, что он не написал всего сразу, под воздействием какого-нибудь пророческого духа, а занимался «тщательным исследованием», и сделал это, взяв пример с тех, кто уже составляет подобные повествования. Где же здесь богодухновенность? Ответ прост – богодухновенность именно в той идее, что надо бы провести такое исследование и написать повествование так, как это уже делают другие. Ну и в направлении автора Духом Святым в ходе этого исследования и написания.

 

Судя по свидетельству историка ранней церкви Евсевия Кесарийского, примерно такими же были и мотивы написания остальных Евангелий. Марка жители Рима попросили записать проповеди Петра (Марк служил Петру переводчиком, так как рыбак Пётр, видимо, плохо говорил по-гречески), и он записал так, как помнил. Иоанн писал потому, что посчитал, что авторы уже существовавших Евангелий упустили много существенных моментов в наставлениях Иисуса, и поэтому его Евангелие состоит в основном именно из длинных речей, которых нет у других евангелистов. Анализ текста Евангелия от Матфея показывает, что мы имеем перед собой не оригинал, а перевод с арамейского, который был составлен на основе более ранних записей отдельных изречений Христа (логий). Кроме того, схожесть целых кусков текста говорит о том, что евангелисты (кроме Иоанна) явно списывали друг у друга, добавляя при этом дополнительные имевшиеся у них сведения. То есть очевидна не диктовка авторам уже готового текста, а их личное творчество, на которое они были вдохновлены Богом. Более того, судя по 1 Петра 1:10, апостол считал, что и ветхозаветные пророки не просто были «секретарями» у Бога, а занимались «исследованиями и изысканиями».

 

При таком понимании богодухновенности становится ясным, что во всех библейских книгах неизбежно должны были отразиться особенности личности их авторов. Более того, они могли привлекать для своих повествований не только свои духовные откровения, но и свидетельства других людей, письменные документы (например, царские указы), цитировать иные книги («Книга браней Господних» – Числа 21:14, пророчества Еноха – Иуды 14). Далее, в их произведениях должны были отразиться особенности принятого в эпоху их создания мировоззрения (культурно-исторический контекст) и они должны были оформиться в оболочку свойственных тогдашней культуре литературных жанров. Ведь авторы неизбежно должны были выражаться не просто понятным языком, но и в рамках привычных им самим и их читателям представлений о мире, и в привычной им форме.

 

А значит, мы опять приходим к тому, что для более полного понимания Священного Писания нам может оказаться очень полезным знакомство с особенностями древних языков и культурно-историческим контекстом эпохи.


 

Евгений Ерёмин.

Разумеешь ли, что читаешь? Часть 3


Хливкие шорьки

Варкалось. Хливкие шорьки

Пырялись по наве

И хрюкотали зелюки

Как мюмзики в мове.

 

Вот такое замечательное стихотворение прочитала девочка Алиса в зазеркальной книге. Думаю, что вы в его понимании ушли недалеко от Алисы. Оно вряд ли выходит за рамки того, что где-то какой-то кто-то что-то делал, происходило это в какое-то время суток и речь, скорее всего, идёт о зверушках, причём зелюки были по характеру своего хрюкотания похожи на мюмзиков, которые в ситуации не участвовали. Некоторый свет на эти строки пролил позднее Шалтай-Болтай, объяснивший Алисе, в частности, что шорьки – это помесь хорька со штопором. С остальными его комментариями вы можете ознакомиться сами, открыв гениальное произведение Льюиса Кэрролла.

 

Человек, которому вручают Библию, очень часто оказывается в положении Алисы. Не то, чтобы он не понимал там ничего, но он встретит там довольно много странных слов. Вряд ли кто-то из непосвящённых глубоко в церковную традицию знает, какими такими акридами питался в пустыне Иоанн Креститель, употребляя их с мёдом. И что он имел в виду, назвав пришедших к нему фарисеев и саддукеев (это ещё кто?) «порождениями ехидниными»? Как известно, ехидна – это такой маленький зверёк, похожий на дикобраза и обитающий в Австралии. Вот и думай и гадай, как это соотнести с фарисеями – что это за монстры такие были. А может, там о какой-то другой ехидне речь? И ещё – вы не подскажете, куда же именно рискуют попасть те, кого соблазняет рука или глаз? Иисус говорит, что они могут оказаться в геенне. Вот только что такое эта геенна – не поясняется, и каждый волен это понимать в меру своих способностей. Чаще всего это место уравнивается в сознании людей с известным им понятием «ад». Где это и что это такое конкретно, тоже мало кто может связно объяснить. Ясно одно – там будет плохо, и народным сознанием предполагается, что там всех будут жарить на сковородках черти. Приоткроем завесу тайны: геенна – это искажённое название долины Гей-Хинном около Иерусалима. Это место было отлично известно слушателям Иисуса. Они превосходно знали, что давным-давно там было языческое святилище, где приносились человеческие жертвы, а позже праведный царь Иосия устроил на этом месте городскую свалку. И на этой свалке днём и ночью горели отходы со всего огромного города. Порассуждать дальше над метафорой, образно представляющей судьбу соблазнённых, можете сами. Что же касается акрид, фарисеев, саддукеев, ехидны, советую обратиться к библейским словарям, например, Нюстрема или Вихлянцева.

 

Даже привычные нам слова в Библии на поверку оказываются совершенно произвольным переводом слов оригинала. Допустим, заяц, внесённый в список нечистых животных в книге Левит, – это вовсе никакой не заяц, а маленькое пустынное животное даман, похожее на крупную морскую свинку. В эпоху, когда делался перевод, никто, кроме местных жителей, толком не знал, что это за зверь, и поэтому переводчики взяли то слово, которое им показалось наиболее подходящим. В Ис. 34 описывается грядущее опустошение земли Эдома, и, помимо всего прочего, упоминается, что «лешие будут перекликаться один с другим; там будет отдыхать ночное привидение и находить себе покой». Вы поняли, про кого идёт речь? Попробуйте разобраться сами.

 

Может быть другая ситуация, когда в тексте употреблены слова, вроде бы понятные, звучащие как бы «по-русски», но выражающие достаточно абстрактные или непривычные понятия, в сути которых надо разобраться. Например, «благодать» или «блаженны», «правда», «истина». Попробуйте-ка объяснить себе ясно и понятно хотя бы одно из них, подобрать конкретные примеры в реальной жизни. Подумайте, чем «правда» отличается от «истины» (в библейском языке это далеко не синонимы). Трудно? Сразу не получается? А ведь это надо сделать, ведь без понимания значения слов чтение не имеет смысла, превращается в пустое проговаривание или просматривание строчек.

 

Но вот мы разобрались в значении слов, или же они действительно просты. Наступило ли от этого понимание того, что имел в виду говорящий или пишущий? Вовсе не обязательно. Ведь слова могли употребляться в переносном значении, в составе метафоры или какого-то другого стилистического приёма. Вот, например, великое изречение греческого философа Гераклита, отражающее революционное для его времени представление о мироздании: «Вечность – это дитя, играющее в шашки». Все слова понятны? А смысл? К смыслу мы придём, если расшифруем употреблённые в этом изречении образы. Суть их в том, что как игра в шашки совершается по определённым правилам, так и в мире действуют определённые вечные законы. А дитя – существо простое, бесхитростное и жизнерадостное. Философ утверждал, что мир не хаотичен, а упорядочен, и управляют им не своенравные боги, а некая доброжелательная воля.

 

На страницах Священного Писания мы то и дело встречаемся с подобными метафоричными, часто парадоксальными изречениями. Особенно насыщены ими поучения Иисуса. Складывается такое впечатление, что Он специально говорил так, чтобы поставить слушателей в тупик и заставить их думать, что бы это такое значило. Готовы были к этому не все и не всегда, и в Евангелии от Иоанна отражена реакция на одно из таких изречений: «Какие странные слова! Кто может это слушать?» Многие ученики развернулись и ушли. Многие и сейчас уходят, объявляя написанное в Библии полной чушью. Однако, как заметил ещё в древности Августин Блаженный, если кому-то кажется, что он встречает в Библии ошибку, то он просто не понял как следует смысла священного текста.

 

Мы, может быть, не уходим и не откладываем в сторону книгу. Но понимаем ли? Или удовлетворяемся просто тем, что на нас повеяло этаким «ароматом» таинственной мудрости и святости?

 

Мне рассказывали, что однажды в церкви священник решил проверить, насколько внимательно слушают прихожане его проповеди. Он попросил дьякона выйти, а после проповеди вернуться и подойти к кому-то из паствы и поинтересоваться, о чём говорил батюшка. Ответ сразил их обоих: «О чём наш батюшка говорил, мы уразуметь, конечно, не могли. Но всё было так правильно!» Смешно? А не про нас ли это? Может быть, нам тоже кажется, что всё так правильно (ещё бы – Библия!), но уразуметь мы там мало что можем?

 

Не надо забывать, что предложения часто складываются в нечто более сложное, например, притчу или иное поучение. Далеко не все притчи истолкованы самим Иисусом так ясно, как притча о потерянной овце (Лук. 15) или о неправедном судье (Лук. 18). Многие притчи остаются без толкования в самом тексте. Например, притча о брачном пире (Мф. 22). Для её понимания необходимо уразуметь, что имеется в виду под брачным пиром, под брачной одеждой и под тьмой внешней. Причём не придумать произвольное толкование, а именно понять так, чтобы это было как-то связано с той обстановкой, в которой эта притча была сказана. Предоставим вам поразмышлять об этом самостоятельно.

 

Наконец, наверняка есть какой-то единый смысл у всего текста, написанного автором (будь то Евангелие, послание, книга видений или пророчеств, псалом и т.д.) Очень желательно понять именно то, что хотел автор сказать не просто отдельными фразами или отрывками, но и всем своим произведением, ту цель, ради которой он вообще взялся это писать. Опять же, смысл целого может быть сформулирован в самом тексте, а может только подразумеваться, и тогда его должен определить сам читатель. Если же он его не определит, текст останется непонятым до конца. Признаем, что дело это нелёгкое, но к этому, по крайней мере, нужно стремиться.

 

«Всё Писание богодухновенно и полезно для научения, для обличения, для исправления, для наставления в праведности» (2 Тим. 3:16). Хотелось бы обратить внимание на то, что полезно именно «всё Писание», не только отдельные части, но и целое. Более того, не поняв смысла целого, мы рискуем извлечь совсем не то научение, ради которого всё это было написано. Как часто Библия для нас превращается в набор отдельных фраз, выхваченных случайно из общего контекста (как самой Библии, так и культурно-исторической ситуации) и использующихся в результате совершенно не к месту и не по назначению. Без учёта того, что было сказано до, а что после, того, когда кому и в какой ситуации прозвучали эти слова, и как они выглядели на фоне культуры, в которой жили слушатели, можно понять всё что угодно в смысле, совершенно противоположном истинному. Так можно прийти и к членовредительству (многие и приходили), и к инквизиционным трибуналам для извлечения «горьких корней», и к оправданию рабовладения.

 

Не будем забывать, что «никакого пророчества в Писании нельзя разрешить самому собою. Ибо никогда пророчество не было произносимо по воле человеческой, но изрекали его святые Божии человеки, будучи движимы Духом Святым» (1 Петра 1:20-21). А значит, Дух Святой может и хочет дать нам разумение того, что мы читаем.

 

Как же Он делает это? Многим хочется, чтобы это происходило посредством исключительно сверхъестественного откровения лично читающему. Однако мы видим на страницах Библии иные примеры. Эфиоплянину, ехавшему из Иерусалима и читавшему пророка Исайю, но разумевшему, видимо, только то, что всё там «так правильно», был Духом Святым послан диакон Филипп, который и растолковал ему весть о Спасителе. Люди, уже имеющие определённые знания, используются Богом как помощники в деле духовного наставления. Поэтому не следует отвергать информацию, которую мы можем получить от специалистов по лингвистике и истории, тем более, если они или написанные ими книги рядом, на том основании, что нам хватит одной Библии. Столь самоуверенные «духовидцы» рискуют, по гордыне своей, утратить даже то ограниченное ведение, которое имеют.


 

Евгений Ерёмин.

Разумеешь ли, что читаешь? Часть 4


Жанр такой!

Не возникало ли у вас при просмотре кинобоевиков мысли о том, куда же смотрит полиция? По городу пули свистят, транспорт взрывается, горы трупов, целые реки крови: натурально боевые действия как в Сталинграде, а правоохранительных органов как не бывало! Удивительно, но столь очевидная мысль о нереальности происходящего мало кого смущает. Это ж боевик, а там так положено! Жанр такой! И зритель спокойно наблюдает за этой убийственной свистопляской, зная, что в конечном итоге «хороший» герой без суда и следствия переколошматит всех «плохих».

 

Не возникало ли у вас, когда вы смотрели фильм про Электроника, мысли о том, что как-то ненормально всё это? Нет, не в том плане, что Электроников не бывает. Не смущало ли вас то, что там на каждом углу вроде бы обыкновенные школьники песни поют? Лично меня не смущало. А почему? Всё очень просто: мы смотрим музыкальный фильм, а там так положено. Жанр такой! Мы видели много таких фильмов: и про Мэри Поппинс, и про Петрова с Васечкиным, и про мушкетёров, и про гардемаринов. И мы спокойно это слушаем, и нравится! Ничего странного в этом не находим. Более того, у нормального зрителя даже не возникает сопоставления с реальностью. Жанр живёт по своим законам, реальность по своим. И мы отлично знаем, что в жизни так не бывает, а вот в кино – не только бывает, но и должно быть.

 

Мы отлично понимаем, где в кино начинается «жанровая условность», а где мир показан правдоподобно, таким, как он есть. Но, зная, какой нас ожидает киножанр, мы заранее ожидаем, что в этом фильме будет много песен, а в том – много стрельбы и убийств. И смотрим во многом именно ради того, чего в жизни не бывает.

 

Но вот если мы не знакомы с реальностью тех мест или той эпохи, которые изображаются в фильме, возникают трудности. У многих представление об Индии сложилось по индийским мелодрамам. Конечно, все понимали, что песен на улицах в настоящей Индии тоже не поют. Но вот всё остальное уже не столь ясно. Ведь в кино не показывают ужасающую индийскую нищету, «неприкасаемых», перенаселённые трущобы, антисанитарию, полупрожаренные трупы, которые спускают в Ганг, странные изуверские секты, ритуальные самосожжения. И формируется впечатление об этакой прекрасной романтичной стране, где, если и есть какие-то проблемы, то только в плане несчастной любви, да и те, в конечном счёте, решаются.

 

Так же и по советским фильмам эпохи сталинизма, не зная горькой правды тогдашней жизни, можно составить совсем неверное представление о советской действительности. Прекрасные свинарки и пастухи, с энтузиазмом строящие светлое будущее, романтичные весёлые ребята, ударники производства, совершающие круизы по Волге… А где же расстрелы сотен тысяч «врагов народа» и колымские трудовые лагеря смерти? Где же работа в колхозах «за палочки», где голод, унесший несколько миллионов жизней? Где бараки и коммуналки? А нету ничего этого! Это же социалистический реализм, согласно канонам которого предписывалось показывать не то, что есть, а то, что, по идее, должно быть. Исключительно счастливые, идейно сознательные трудящиеся, пользующиеся в быту всеми мыслимыми удобствами. И, не зная ни закона умершего жанра, ни реального положения дел в ту эпоху, современный зритель может подумать, что так всё оно и было.

 

Чем дальше от нас во времени отражаемая в произведении искусства или литературы реальность, тем труднее отделить правду от жанровой условности. Пока она не станет нам известной, нельзя быть уверенным до конца, где перед нами реальность, а где условность, и какой смысл эта условность в себе несёт. И кто знает, не подумает ли в далёком будущем кто-то, совершенно ничего не знающий о советской действительности, что мухинские рабочий и колхозница изображены исполняющими какое-нибудь движение из популярного «в то время» танца с серпами и молотами?

 

Однако, при всех условностях жанра, всегда сохраняется та цель, ради которой данное произведение было создано. Это может быть чистое развлечение, или обучение, или мотивировка на какое-либо поведение, или выражение философской и даже религиозной идеи. Например, роман «Робинзон Крузо» – это совершенно недвусмысленная проповедь христианства пуританского образца. Форма этой проповеди заключается в изложении вымышленных событий жизни вымышленного персонажа. Но истинность (с точки зрения автора) излагаемых идей от применения этой жанровой условности не пострадала нисколько, а вот силу убеждения обрела потрясающую.

 

Итак, для правильного понимания произведения искусства или литературы необходимо понять жанр, в котором оно создано. А понять это можно только познакомившись с тем, какие жанры употреблялись в эпоху написания этого текста, и как они соотносились с реальностью.

 

Но что делать, если реальность не вполне доступна? Если не сохранилось достаточно документов об этой реальности? Можно ли использовать для реконструкции этой реальности искусство или литературу? Можно. Но если нам при этом известны жанровые законы, проявляющиеся в данном произведении, мы должны внимательно подумать, где в этом произведении условность, а где можно положиться на детали как на достоверное изображение действительности.

 

Наша современная европейско-американская культура, в конечном счёте, восходит к культуре древней Греции. Оттуда к нам пришли и основные литературные жанры, там были разработаны привычные нам стилистические приёмы. Там же возникли основные философские направления, да и сам стиль мышления, основанный на поиске причин и следствий, родился тоже там. Для нас греческая античность – это великая древность, от которой, при всех наших знаниях о той эпохе, реально сохранились лишь крупицы. Но мир древнего Востока, в котором были созданы книги Ветхого, а отчасти и Нового Заветов, уже древних греков поражал и ошеломлял своей древностью. Он уже в то время имел за плечами как минимум 2500 лет непрерывной истории. Этот мир ко времени расцвета древней Греции уже успел состариться и одряхлеть.

 

Художественные и литературные приёмы, употреблявшиеся в этом мире, могут быть совсем другими, непривычными нам. Но так как они были привычны тогдашним людям, люди эти, наверняка, безошибочно понимали наставление, выраженное в этих формах, правильно расшифровывая все условности и отделяя смысл от формы. Мы же, живущие на совсем другой планете, можем легко допускать ошибки и путать условные, традиционные выражения с реальностью.

 

С изобразительным искусством в этом плане легче. Например, на рельефах и росписях, дошедших до нас от древнего Египта и Передней Азии, традиционно голова фигур показывается в профиль, ноги тоже в профиль, а грудь – исключительно в фас. Возникает вопрос: это они так на самом деле стояли и ходили? С помощью простого эксперимента можно убедиться, что встать, и тем более ходить так (если вы, конечно, не йог) невозможно. Так может быть, они рисовать не умели? Смотрим на изображения животных рядом с людьми. Превосходный реализм! Всё изображено правильно. Остаётся сделать вывод, что они это делали специально, следуя законам жанра. Людей просто положено было так изображать, и наверняка там это воспринималось как само собой разумеющаяся художественная условность. Скорее всего, никто даже внимания не обращал на неестественность такой позы. Обратили бы внимание, наоборот, если бы человек был изображён естественно, как в жизни.

 

Для непосвящённого неизменно бесстрастные лица статуй месопотамских царей могут указывать или на неумение скульпторов, или на отсутствие индивидуальности у изображённых властителей. А в соответствии с мировоззрением древнего Востока это означает, что царь есть образ божества и разделяет его непроницаемую ясность, его сверхчеловеческую бесстрастность, предохраняющую лицо от любого искажающего воздействия страстей. Например, в изумительной выразительности львов, насмерть сражённых царем Ашшурбанипалом (барельеф, хранящийся в Британском музее), проявляется громадное мастерство художника, а царь, хотя и держит в руках лук, изображён так, что на лице его не заметно ни малейшего признака волнения. Так же точно художественный канон, который предписывал изображать царственных особ в более крупном, по сравнению с простыми смертными, масштабе, может произвести впечатление какой-то несуразности, тогда как у древних он был способом выражения определённой идеи: морального или даже божественного превосходства царя.

 

Были и другие условности. Допустим, в Междуречье горы изображали едва заметной штриховкой на заднем плане, воду – волнами. А бороды у людей состоят из аккуратно приглаженных равномерно волнистых завитков. Но как только мы понимаем, что имеется в виду, мы просто принимаем такую форму условного изображения, не думая, что так оно реально и выглядело.

 

С литературой дело обстоит сложнее, ведь у нас не всегда есть возможность точно определить, насколько те или иные слова соотносятся с реальностью, а насколько они условны. Немудрено, что уже в эпоху древней церкви у учителей были большие разногласия относительно того, насколько буквально нужно понимать те или иные детали библейского текста. Ведь мир древнего Востока уже тогда был глубокой древностью, и не было никакой уверенности в том, какие именно формы условны, а какие следует понимать в прямом смысле. Поэтому церковная традиция сохраняла и передавала именно правильное понимание тех основных идей, которые выражены в тексте, допуская различное восприятие и истолкование многих конкретных элементов повествования.

 

После же своей окончательной гибели мир Древнего Востока был на полторы тысячи лет совершенно забыт. И небуквальное восприятие многих библейских текстов стало казаться многим отступлением от истины, сродни греху Адама и Евы («Подлинно ли сказал Бог?») Однако благодаря работе археологов и лингвистов в течение последних 200 лет мы сейчас имеем больше знаний о мире Древнего Востока, чем за всю историю христианства. Нам стали доступны целые библиотеки древневосточных текстов. И будет неразумно не воспользоваться этим богатством для того, чтобы постараться проникнуть в этот исчезнувший мир и всеми возможными средствами возродить миросозерцание современников библейских пророков. И если мы заметим в открывшихся нам памятниках те же устойчивые формы, что и на страницах Библии, у нас будет основание перейти от буквально-конкретного восприятия библейского текста к восприятию символически-смысловому.

 

В этом нет ничего невозможного. На Древнем Востоке, больше, чем в современном нам западном мире, автор, как можно заметить по тому же изобразительному искусству, должен был придерживаться определённых норм, освящённых многовековой традицией. Толкование Откровения Иоанна Богослова, например, облегчено тем, что мы располагаем, хотя бы отчасти, ключом традиционного апокалипсического языка, известного по другим произведениям этого рода, каковы апокалипсические места Ветхого и Нового Заветов и апокрифические Апокалипсисы двух веков до и после пришествия Христа. Вполне возможно, что подобного рода ключи обнаружатся и для понимания других разделов Священного Писания.

 

В любом случае, без учёта принятых в ту эпоху литературных традиций мы не можем претендовать на точное понимание древних памятников. А значит, при наличии доступа к подобной информации будет ошибкой хотя бы не поинтересоваться ею и созданными на её основе вероятными реконструкциями смысла священных текстов в рамках открывающегося нам культурно-исторического контекста древнего Востока.