Евгений Ерёмин.

Разумеешь ли, что читаешь? Часть 4


Жанр такой!

Не возникало ли у вас при просмотре кинобоевиков мысли о том, куда же смотрит полиция? По городу пули свистят, транспорт взрывается, горы трупов, целые реки крови: натурально боевые действия как в Сталинграде, а правоохранительных органов как не бывало! Удивительно, но столь очевидная мысль о нереальности происходящего мало кого смущает. Это ж боевик, а там так положено! Жанр такой! И зритель спокойно наблюдает за этой убийственной свистопляской, зная, что в конечном итоге «хороший» герой без суда и следствия переколошматит всех «плохих».

 

Не возникало ли у вас, когда вы смотрели фильм про Электроника, мысли о том, что как-то ненормально всё это? Нет, не в том плане, что Электроников не бывает. Не смущало ли вас то, что там на каждом углу вроде бы обыкновенные школьники песни поют? Лично меня не смущало. А почему? Всё очень просто: мы смотрим музыкальный фильм, а там так положено. Жанр такой! Мы видели много таких фильмов: и про Мэри Поппинс, и про Петрова с Васечкиным, и про мушкетёров, и про гардемаринов. И мы спокойно это слушаем, и нравится! Ничего странного в этом не находим. Более того, у нормального зрителя даже не возникает сопоставления с реальностью. Жанр живёт по своим законам, реальность по своим. И мы отлично знаем, что в жизни так не бывает, а вот в кино – не только бывает, но и должно быть.

 

Мы отлично понимаем, где в кино начинается «жанровая условность», а где мир показан правдоподобно, таким, как он есть. Но, зная, какой нас ожидает киножанр, мы заранее ожидаем, что в этом фильме будет много песен, а в том – много стрельбы и убийств. И смотрим во многом именно ради того, чего в жизни не бывает.

 

Но вот если мы не знакомы с реальностью тех мест или той эпохи, которые изображаются в фильме, возникают трудности. У многих представление об Индии сложилось по индийским мелодрамам. Конечно, все понимали, что песен на улицах в настоящей Индии тоже не поют. Но вот всё остальное уже не столь ясно. Ведь в кино не показывают ужасающую индийскую нищету, «неприкасаемых», перенаселённые трущобы, антисанитарию, полупрожаренные трупы, которые спускают в Ганг, странные изуверские секты, ритуальные самосожжения. И формируется впечатление об этакой прекрасной романтичной стране, где, если и есть какие-то проблемы, то только в плане несчастной любви, да и те, в конечном счёте, решаются.

 

Так же и по советским фильмам эпохи сталинизма, не зная горькой правды тогдашней жизни, можно составить совсем неверное представление о советской действительности. Прекрасные свинарки и пастухи, с энтузиазмом строящие светлое будущее, романтичные весёлые ребята, ударники производства, совершающие круизы по Волге… А где же расстрелы сотен тысяч «врагов народа» и колымские трудовые лагеря смерти? Где же работа в колхозах «за палочки», где голод, унесший несколько миллионов жизней? Где бараки и коммуналки? А нету ничего этого! Это же социалистический реализм, согласно канонам которого предписывалось показывать не то, что есть, а то, что, по идее, должно быть. Исключительно счастливые, идейно сознательные трудящиеся, пользующиеся в быту всеми мыслимыми удобствами. И, не зная ни закона умершего жанра, ни реального положения дел в ту эпоху, современный зритель может подумать, что так всё оно и было.

 

Чем дальше от нас во времени отражаемая в произведении искусства или литературы реальность, тем труднее отделить правду от жанровой условности. Пока она не станет нам известной, нельзя быть уверенным до конца, где перед нами реальность, а где условность, и какой смысл эта условность в себе несёт. И кто знает, не подумает ли в далёком будущем кто-то, совершенно ничего не знающий о советской действительности, что мухинские рабочий и колхозница изображены исполняющими какое-нибудь движение из популярного «в то время» танца с серпами и молотами?

 

Однако, при всех условностях жанра, всегда сохраняется та цель, ради которой данное произведение было создано. Это может быть чистое развлечение, или обучение, или мотивировка на какое-либо поведение, или выражение философской и даже религиозной идеи. Например, роман «Робинзон Крузо» – это совершенно недвусмысленная проповедь христианства пуританского образца. Форма этой проповеди заключается в изложении вымышленных событий жизни вымышленного персонажа. Но истинность (с точки зрения автора) излагаемых идей от применения этой жанровой условности не пострадала нисколько, а вот силу убеждения обрела потрясающую.

 

Итак, для правильного понимания произведения искусства или литературы необходимо понять жанр, в котором оно создано. А понять это можно только познакомившись с тем, какие жанры употреблялись в эпоху написания этого текста, и как они соотносились с реальностью.

 

Но что делать, если реальность не вполне доступна? Если не сохранилось достаточно документов об этой реальности? Можно ли использовать для реконструкции этой реальности искусство или литературу? Можно. Но если нам при этом известны жанровые законы, проявляющиеся в данном произведении, мы должны внимательно подумать, где в этом произведении условность, а где можно положиться на детали как на достоверное изображение действительности.

 

Наша современная европейско-американская культура, в конечном счёте, восходит к культуре древней Греции. Оттуда к нам пришли и основные литературные жанры, там были разработаны привычные нам стилистические приёмы. Там же возникли основные философские направления, да и сам стиль мышления, основанный на поиске причин и следствий, родился тоже там. Для нас греческая античность – это великая древность, от которой, при всех наших знаниях о той эпохе, реально сохранились лишь крупицы. Но мир древнего Востока, в котором были созданы книги Ветхого, а отчасти и Нового Заветов, уже древних греков поражал и ошеломлял своей древностью. Он уже в то время имел за плечами как минимум 2500 лет непрерывной истории. Этот мир ко времени расцвета древней Греции уже успел состариться и одряхлеть.

 

Художественные и литературные приёмы, употреблявшиеся в этом мире, могут быть совсем другими, непривычными нам. Но так как они были привычны тогдашним людям, люди эти, наверняка, безошибочно понимали наставление, выраженное в этих формах, правильно расшифровывая все условности и отделяя смысл от формы. Мы же, живущие на совсем другой планете, можем легко допускать ошибки и путать условные, традиционные выражения с реальностью.

 

С изобразительным искусством в этом плане легче. Например, на рельефах и росписях, дошедших до нас от древнего Египта и Передней Азии, традиционно голова фигур показывается в профиль, ноги тоже в профиль, а грудь – исключительно в фас. Возникает вопрос: это они так на самом деле стояли и ходили? С помощью простого эксперимента можно убедиться, что встать, и тем более ходить так (если вы, конечно, не йог) невозможно. Так может быть, они рисовать не умели? Смотрим на изображения животных рядом с людьми. Превосходный реализм! Всё изображено правильно. Остаётся сделать вывод, что они это делали специально, следуя законам жанра. Людей просто положено было так изображать, и наверняка там это воспринималось как само собой разумеющаяся художественная условность. Скорее всего, никто даже внимания не обращал на неестественность такой позы. Обратили бы внимание, наоборот, если бы человек был изображён естественно, как в жизни.

 

Для непосвящённого неизменно бесстрастные лица статуй месопотамских царей могут указывать или на неумение скульпторов, или на отсутствие индивидуальности у изображённых властителей. А в соответствии с мировоззрением древнего Востока это означает, что царь есть образ божества и разделяет его непроницаемую ясность, его сверхчеловеческую бесстрастность, предохраняющую лицо от любого искажающего воздействия страстей. Например, в изумительной выразительности львов, насмерть сражённых царем Ашшурбанипалом (барельеф, хранящийся в Британском музее), проявляется громадное мастерство художника, а царь, хотя и держит в руках лук, изображён так, что на лице его не заметно ни малейшего признака волнения. Так же точно художественный канон, который предписывал изображать царственных особ в более крупном, по сравнению с простыми смертными, масштабе, может произвести впечатление какой-то несуразности, тогда как у древних он был способом выражения определённой идеи: морального или даже божественного превосходства царя.

 

Были и другие условности. Допустим, в Междуречье горы изображали едва заметной штриховкой на заднем плане, воду – волнами. А бороды у людей состоят из аккуратно приглаженных равномерно волнистых завитков. Но как только мы понимаем, что имеется в виду, мы просто принимаем такую форму условного изображения, не думая, что так оно реально и выглядело.

 

С литературой дело обстоит сложнее, ведь у нас не всегда есть возможность точно определить, насколько те или иные слова соотносятся с реальностью, а насколько они условны. Немудрено, что уже в эпоху древней церкви у учителей были большие разногласия относительно того, насколько буквально нужно понимать те или иные детали библейского текста. Ведь мир древнего Востока уже тогда был глубокой древностью, и не было никакой уверенности в том, какие именно формы условны, а какие следует понимать в прямом смысле. Поэтому церковная традиция сохраняла и передавала именно правильное понимание тех основных идей, которые выражены в тексте, допуская различное восприятие и истолкование многих конкретных элементов повествования.

 

После же своей окончательной гибели мир Древнего Востока был на полторы тысячи лет совершенно забыт. И небуквальное восприятие многих библейских текстов стало казаться многим отступлением от истины, сродни греху Адама и Евы («Подлинно ли сказал Бог?») Однако благодаря работе археологов и лингвистов в течение последних 200 лет мы сейчас имеем больше знаний о мире Древнего Востока, чем за всю историю христианства. Нам стали доступны целые библиотеки древневосточных текстов. И будет неразумно не воспользоваться этим богатством для того, чтобы постараться проникнуть в этот исчезнувший мир и всеми возможными средствами возродить миросозерцание современников библейских пророков. И если мы заметим в открывшихся нам памятниках те же устойчивые формы, что и на страницах Библии, у нас будет основание перейти от буквально-конкретного восприятия библейского текста к восприятию символически-смысловому.

 

В этом нет ничего невозможного. На Древнем Востоке, больше, чем в современном нам западном мире, автор, как можно заметить по тому же изобразительному искусству, должен был придерживаться определённых норм, освящённых многовековой традицией. Толкование Откровения Иоанна Богослова, например, облегчено тем, что мы располагаем, хотя бы отчасти, ключом традиционного апокалипсического языка, известного по другим произведениям этого рода, каковы апокалипсические места Ветхого и Нового Заветов и апокрифические Апокалипсисы двух веков до и после пришествия Христа. Вполне возможно, что подобного рода ключи обнаружатся и для понимания других разделов Священного Писания.

 

В любом случае, без учёта принятых в ту эпоху литературных традиций мы не можем претендовать на точное понимание древних памятников. А значит, при наличии доступа к подобной информации будет ошибкой хотя бы не поинтересоваться ею и созданными на её основе вероятными реконструкциями смысла священных текстов в рамках открывающегося нам культурно-исторического контекста древнего Востока.